Дарвин не первый: кто предсказал эволюцию на век раньше?

Итак, 1859 год. Чарльз Дарвин только что выпустил в свет «Происхождение видов». И что же он делает? Берет с полки потрепанный фолиант столетней давности, написанный каким-то богатым французом. И обмирает. «Целые страницы до смешного похожи на мои», — признается он в письме другу. Позже, в новых изданиях своего труда, Дарвин почтительно назовет Бюффона в числе тех немногих, кто понял: виды не застыли в вечности, они меняются.

Новая книга Джейсона Робертса — это попытка вернуть из небытия наследие этого удивительного человека. Еще в 1740-х Бюффон строил догадки, которые мы сегодня назвали бы эволюционными. Самого термина «эволюция» тогда не существовало, но граф чувствовал: в природе действует какая-то система, какая-то логика изменений. Не правда ли, странно, что мы помним Линнея с его статичной классификацией, а Бюффона, мыслившего динамично, — почти забыли?

Свою главную работу, 36-томную «Естественную историю», Бюффон писал полвека. И там, среди прочего, он осмелился заявить: виды вымирают. Для XVIII века это было немыслимо! Ведь господствовала уверенность, что божественный замысел совершенен и ни один вид не может исчезнуть. Представить себе, что природа не музей, а строительная площадка, где что-то постоянно ломается и возникает вновь, — это требовало недюжинной смелости.

Но Бюффон заглянул еще дальше. Он размышлял о том, что внутри организма должен существовать некий «рецепт», невидимый механизм, который передается от родителей к детям и определяет форму живого существа. Звучит знакомо? Это же почти предчувствие открытия ДНК! Он говорил о «внутренней форме» — организующем начале жизни на клеточном уровне.

Эволюционист, эколог, геолог

Удача Бюффона была не только в уме, но и в кошельке. Он унаследовал состояние, сопоставимое с миллионами по нынешним меркам. И что делает типичный аристократ? Тратит на балы и замки. А Бюффон? Он превращает свой бургундский парк в сто акров в грандиозную научную лабораторию под открытым небом. Просто отпустил природу на самотек и стал наблюдать. Гениально и просто.

«Его можно считать первым в мире экологом, — утверждает Робертс. — Он изучал виды не как мертвые экспонаты в кабинете, а в их естественной среде, в действии». Бюффон скрупулезно записывал всё: как лисы выводят потомство, какие узлы вьют птицы, на каких деревьях селятся. Он платил бешеные деньги, чтобы ему привозили живых, а не убитых животных. Хотел видеть их поведение, а не только шкуру.

Для описания изменчивости видов Бюффон использовал слово «дегенерация». Не пугайтесь, в его устах это не было ругательством! Так он называл естественные отклонения в процессе размножения, которые, по его мнению, и вели к появлению новых форм. Механизм этих изменений — естественный отбор — ему, увы, открыть не удалось. Эта честь выпала Дарвину и Уоллесу.

Но даже без этого ключа Бюффон собрал невероятную мозаику фактов и догадок: виды меняются, некоторые исчезают навсегда, а возраст Земли исчисляется миллионами лет. За эти «еретические» мысли его заставили публично отречься от своих слов, а Сорбонна грозила ему судом. Представить только: быть наказанным за правду, которая станет очевидной лишь век спустя.

В отличие от своего систематизатора-соперника Карла Линнея, Бюффон видел в природе не застывший гербарий, а бурлящий, сложный и непредсказуемый поток жизни, который невозможно разложить по аккуратным ящичкам. Он думал категориями времени, движения, трансформации. Он смотрел в самую суть, и эта суть оказалась динамичной. А мы, спустя столетия, только начинаем по-настоящему ценить такой взгляд на мир.