Как советский учёный Кнорозов расшифровал письменность майя, не выезжая из СССР

Тайна трех кодексов

Вена, 1739 год. Библиотекарь Иоганн Гетце покупает у незнакомца странную рукопись. Он и не подозревает, что держит в руках сокровище — «Дрезденский кодекс», один из трёх уцелевших письменных памятников майя. Тридцать девять листов, исписанных иероглифами на коре фикуса, чудом пережили испанскую инквизицию, сжигавшую наследие «язычников» тоннами. Позже найдут ещё два кодекса — Мадридский и Парижский.

И вот она, загадка: перед учёными лежат тексты могущественной цивилизации, а прочесть их — невозможно. Значки не похожи ни на одну известную систему письма. Попытки расшифровать их заходят в тупик. Казалось, язык майя навсегда останется немым. Но так думали не все.

Человек, который не верил в «неразрешимое»

Юрий Кнорозов: от шаманов до иероглифов

Юрий Кнорозов был гением-самоучкой в самом лучшем смысле слова. Родился в 1922 году под Харьковом, вырос на трудах Бехтерева, учился играть на скрипке, рисовал, писал стихи и бредил биологией. Его путь в науку был извилист: хотел стать психиатром, но не прошёл медкомиссию. Поступил на исторический в Харьков, увлёкся шаманизмом и египтологией. Война прервала учёбу, но не погасила жажду знаний.

В Москве, куда он попал в 1943-м, Кнорозов наткнулся на статью немецкого исследователя Пауля Шельхаса с убийственным заголовком: «Дешифровка письма майя — неразрешимая проблема». Эта фраза стала для него вызовом. «То, что создано одним человеческим умом, не может не быть разгадано другим», — заявил он позже. И принялся за работу с фанатичным упорством: занимал деньги на книги, голодал, дни напролёт пропадал в Ленинской библиотеке. Разве может что-то быть «неразрешимым» для того, кто так верит в силу разума?

После войны его, «сына оккупанта», не взяли в аспирантуру. Он устроился в Кунсткамеру — Музей этнографии в Ленинграде. Жил в крошечной служебной комнатке, водил экскурсии, разбирал архивы. И по ночам, при свете лампы, погружался в мир загадочных значков. Его рабочий кабинет был его полем битвы.

Гениальная догадка: не буквы, а слоги!

Как монах-инквизитор невольно помог науке

Пока западные учёные во главе с авторитетным Эриком Томпсоном твердили, что иероглифы майя — это идеограммы (значки-картинки, обозначающие целые слова), Кнорозов пошёл другим путём. Его осенило, когда он изучил записи испанского монаха XVI века Диего де Ланды. Тот, уничтожая культуру майя, в попытке создать их «алфавит» заставил грамотного индейца записать латинскими буквами звучание 29 знаков.

И тут Кнорозов понял ошибку всех предшественников! Индеец записывал не отдельные звуки, а названия испанских букв. Например, буква «b» по-испански называется «be» (бэ). Индеец, слыша этот слог, выбирал иероглиф, обозначающий слог «бэ» в языке майя. Де Ланда решил, что этот значок — буква «b». А на самом деле это был слоговой знак! Это была революционная идея: письменность майя оказалась не алфавитной и не словесной, а слоговой. Блестяще, правда?

Вооружившись этой догадкой и имея на руках копии всех трёх кодексов, Кнорозов принялся за расшифровку. Он сравнивал повторяющиеся знаки, проверял гипотезу, анализировал контексты. Его метод «позиционной статистики» работал! Каждый из 355 уникальных иероглифов читался как конкретный слог и не менял своего значения.

В 1955 году он защитил диссертацию. И не просто защитил — ему сразу присвоили степень доктора исторических наук, минуя кандидатскую. Такой прыжок в советской науке был событием невероятным.

Мировое признание пришло в 1956 году на конгрессе американистов в Копенгагене. Его доклад о расшифровке вызвал шок. Эрик Томпсон, ярый противник слоговой теории, был в бешенстве. Но возразить по существу ему было нечего. Метод Кнорозова был железобетонным. На вопрос, как он смог всё это сделать, не выезжая «в поле», учёный отвечал с фирменной иронией: «Я — кабинетный ученый. Чтобы работать с текстами, нет необходимости скакать по пирамидам». Вот так, без пафоса и экспедиций, был разгадан один из величайших шифров в истории.

«Сердцем я всегда остаюсь мексиканцем»

В Мексику и Гватемалу он попал только в 1990-х, уже будучи живой легендой. Его встречали как героя, вручили высшую награду страны — орден Ацтекского орла. «Сердцем я всегда остаюсь мексиканцем», — сказал он тогда. И это была не поза, а глубокая связь с культурой, которую он вернул миру.

До конца дней он не выпускал науку из рук: занимался письменами острова Пасхи, индской пиктографией. Умер в 1999 году в Санкт-Петербурге. На его могиле — памятник, где он держит на руках свою любимую сиамскую кошку Асю (ту самую, которую он однажды записал в соавторы научной работы). А в мексиканской Мериде ему стоит ещё один монумент. Две родины для одного человека — разве это не лучшее доказательство, что настоящая наука не знает границ?