Как Мопассан и Дюма возмущались Эйфелевой башней и почему они ошибались

Строили башню невероятно быстро – всего за 2 года и 2 месяца. Для конца XIX века это был технологический прорыв. На заводе изготовили 18 тысяч стальных деталей, а на стройплощадке вбили 2.5 миллиона заклёпок. Всю работу выполняли допотопные паровые краны, окутывавшие Марсово поле дымом, как поле битвы. Но техническое чудо ещё предстояло признать чудом архитектурным.

Из 107 проектов выбрали самый дерзкий

Сейчас её силуэт узнают все. А ведь башня могла выглядеть совсем иначе. Власти Парижа объявили конкурс на сооружение-символ для Всемирной выставки 1889 года, приуроченной к столетию революции. Несмотря на жёсткие сроки, предложений было 107. Победил проект, сочетавший дерзкий расчёт с неожиданной элегантностью.

Чей же это проект на самом деле?

Любопытно, но авторами первоначальной идеи были не Эйфель, а его сотрудники – инженеры Эмиль Нугье и Морис Коэхлин. Они рассчитали, что именно форма четырёх изогнутых колонн обеспечит максимальную устойчивость на ветру. Но чертеж выглядел слишком сухо, технично.

Тут в дело вступил сам Эйфель. Он привлёк архитектора Стефана Совестра, который и придал конструкции тот самый шарм. Появились изящные арки у основания и характерное расширение на вершине, напоминающее луковицу. Так технический эскиз превратился в тот самый узнаваемый образ. В этой версии проект и утвердили.

Бунт эстетов: «Неуклюжий скелет» и «чёрная труба»

Когда изображения будущей башни опубликовали, творческая элита Парижа пришла в ужас. Её называли «трагическим фонарём», «мачтой железных гимнастических снарядов». Ги де Мопассан язвил, что это «гигантский неуклюжий скелет», похожий на тонкую фабричную трубу.

Но критики не ограничились насмешками. Они опубликовали в газете Le Temps гневную петицию – «Протест против башни месье Эйфеля». Среди подписантов были Мопассан, Дюма-младший, художник Вильям Бугро. Они клеймили башню как «бесполезную», «чудовищную» и «одиозную колонну с болтами», грозящую затмить все памятники Парижа. Представляете их возмущение?

Ответ инженера: красота, рождённая расчётом

Эйфель не остался в стороне. В том же издании он дал свой, инженерный, ответ. «Я верю, что башня будет обладать собственной красотой, – заявил он. – Разве условия, которые придают прочность, не соответствуют скрытым правилам гармонии?» Он объяснил, что изящный изгиб опор – не прихоть, а математический расчёт, обеспечивающий устойчивость к ураганам. Его слова звучали как манифест: «В колоссальном есть своя притягательность, к которой едва ли применимы обычные теории искусства». По сути, Эйфель предвосхитил современную параметрическую архитектуру, где форма рождается из формул.

Триумф, который решил всё

Интересно, как быстро умолкли критики после открытия выставки. Башня стала сенсацией! За время её работы на вершину поднялись два миллиона человек. Простые парижане и гости города были очарованы. Возможно, именно этот всенародный восторг заставил эстетов пересмотреть своё мнение. Время всё расставило по местам: сегодня башня – не «чёрная труба», а главный символ города, доказательство того, что красота может быть сильной и рассчитанной до миллиметра.